Жил-был бельчонок. И он очень любил ореховую пасту. Ну, знаешь, такую коричневую, ореховую, которую на хлеб мажут. Мама варила её каждую осень, и бельчонок ходил вокруг кастрюли кругами, как маленький вихрь.
А мама разливала пасту по баночкам, закручивала крышки и ставила на верхнюю полку. На той же полке лежала её старая шляпка из листьев — бельчонок всегда на неё косился, но мама говорила: «Подрастёшь — дам примерить».
— Это на зиму, — говорила она про баночки. — Зимой откроем.
— А почему на самую верхнюю? — спрашивал бельчонок.
— Чтобы ты не съел всё до завтрака, — отвечала мама и подмигивала.
И вот однажды мама ушла в гости к тёте Белке. Бельчонок остался дома один. Ну, не совсем один — младший братишка спал в соседнем дупле, но он был маленький и спал так крепко, что хоть орехом в него кидай.
Бельчонок походил по дому. Потом постоял у полки. Потом принёс скамеечку. Потом убрал скамеечку. Потом снова принёс.
А потом подумал: «Я только попробую. Один разочек. Зима не заметит».
И полез.
Залез на скамеечку, со скамеечки — на стол, со стола — на полку. Взял баночку. Спустился. Сел с ней на пол.
И начал крышку крутить. А она не поддаётся. Он её и так, и сяк, и зубами попробовал — не идёт. Лапки у него стали скользкие от стараний. Он поднатужился, рванул изо всех сил — и крышка слетела.
А банка — бац! — и опрокинулась.
И паста потекла. Прямо ему на пузо. На колени. На пол. Хотел подхватить — она просочилась между пальцев. Хотел слизать — она уже на носу. Стал собирать обратно — она была везде.
Через минуту он сидел в луже ореховой пасты, липкий с хвоста до ушей, и понимал: это конец.
И вдруг — шаги. Мама вернулась.
— Ну, где ты там? — кричит она с порога.
Бельчонок заметался. Спрятаться? Где? Он липкий, скользкий, и следы на полу. Он заскочил за кресло и прижался спиной к стене. Хвост, конечно, свесился сбоку.
Мама вошла, посмотрела на пол, на лужу, на пустую банку. Потом на кресло. Потом на хвост.
— Выходи, — говорит. — Я всё равно тебя вижу.
Бельчонок вылез. Стоит перед ней перемазанный, мордочка виноватая, лапки в пасте. И молчит. А потом как выпалит:
— Я сам! Я хотел только попробовать, а она банка упала и всё вылилось! Я не специально! Я не знал, что она такая текучая!
И замолчал. Ждёт, что сейчас начнётся.
А мама смотрит на него. На пузо. На лапы. На пол. На пустую банку. И вздыхает — так тихо, как вздыхают, когда понимают, что зимой будет на одну баночку меньше. Потом переводит взгляд на бельчонка. А у того в глазах слёзы, и на кончике носа капля пасты, и он весь липкий.
— Кто ж банку-то на весу открывает? — говорит она. — Её на пол надо ставить. И лапой придерживать. А не в зубах тянуть.
Бельчонок моргает.
— А ты... ты не ругаешься? — спрашивает.
— А что ругаться-то? — отвечает мама. — Паста всё равно уже на тебе. А на тебе её вон сколько — на две зимы хватит.
И улыбается. И бельчонок, глядя на неё, вдруг тоже улыбается. Сначала чуть-чуть, а потом во весь рот, потому что у него на зубах паста, и он это чувствует языком.
— Марш к ручью, — говорит мама. — Отмываться. Только по траве иди, а то весь лес склеишь.
И они пошли к ручью. И мама терла его мочалкой, а бельчонок брызгался и визжал, потому что вода была холодная. А потом мама мыла ему хвост, и он щекотался, и бельчонок хохотал, и мама хохотала вместе с ним.
А когда они вернулись домой, пол был чистый, и банка стояла на полке, и будто ничего не было. Только бельчонок знал, что было. И что мама не вздохнула «ну вот», а смеялась, и что вода в ручье была ореховая.
— Мам, — сказал он, забираясь под одеяло. — А паста завтра будет?
— Будет, — сказала мама. — Если ты до неё не доберёшься ночью.
И бельчонок уснул, и ему снилось, что он плывёт по реке из ореховой пасты, а мама стоит на берегу и бросает ему крышку, как спасательный круг. И он поймал её зубами. И она подходила.
А на следующий день он опять залез на верхнюю полку. Но уже не за пастой. Он нашёл там старую мамину шляпку из листьев, примерил её и спрятался за большой банкой. И сидел там, пока мама не позвала обедать.
— Ты где был? — спросила она.
— Нигде, — сказал бельчонок, а из-за уха у него торчал листик от шляпки.
Мама этот листик вытащила, покрутила в лапах и положила в карман.
— Понятно, — сказала она. — Значит, нигде — это на верхней полке.
