Жил-был зайчонок Петя. Жил с бабушкой в домике у опушки. И была у них грядка с клубникой. Бабушка сказала: «Завтра соберём, пусть ещё денёк посластят».
А Петя не хотел ждать. Он хотел сейчас.
Пошёл он в огород тихо-тихо, на цыпочках. Съел одну ягоду. Она тёплая от солнца. Съел вторую. Третью. А потом — зачем-то — четвёртую, пятую. И не заметил, как съел всё. Всю грядку. Огляделся — пусто. Морда в красном соку, живот круглый. И холодок по спине: ой.
Вышла бабушка на крыльцо:
— Петя, а где клубника?
А Петя возьми и скажи:
— Это птицы.
— Птицы? — бабушка голову набок.
— Ага. Налетели. Всё склевали.
И сам в землю смотрит. А бабушка не заругалась. Она только вздохнула как-то тяжело и пошла в дом. Петя глянул — а у неё плечи опущены. Стоит она у окна и смотрит на пустую грядку. Долго-долго. И Петя понял: она знает. Она всё знает. И от этого ещё стыднее.
За ужином Петя кашу не ест. В горле ком. Лежит в кровати, нос в подушку, не спится. Думает: «Птицы... ну какие птицы? У птиц крылья. А у меня рот в соке. Она же видела.» И так стыдно, что хоть под кровать залезай.
Утром просыпается — а рядом на стуле миска. Полная клубники. Крупная, красная, с белыми плечиками. И капельки воды. А рядом с миской — бабушкина корзинка, вся мокрая от росы. Значит, бабушка рано-рано встала и ходила куда-то за ягодами. Для него.
Петя смотрит на корзинку, и в носу защипало. Она же специально пошла к соседке, просила ягод. А он соврал. И она не ругалась. Только плечи опустила.
Заходит бабушка, ставит чашку с молоком. Гладит Петю по голове. И Петя чувствует — лапа у неё дрожит.
— Ешь, зайчик, — говорит тихо.
И вышла.
Петя ест. Одну ягоду. Вторую. А слёзы капают прямо в миску. Клубника становится солёная. Он доел, сидит, смотрит на пустую миску.
Хотел отвернуться к стенке. Лежать и не выходить. Но глянул на мокрую корзинку. На то, как бабушкина лапа дрожала. И побежал.
Бабушка на кухне тесто месила. Петя подошёл, уткнулся ей в бок.
— Бабушка, — прошептал, — это не птицы. Это я.
Бабушка вытерла лапы о фартук. Положила ему лапу на голову. И Петя слышит — голос у неё дрожит:
— Я знаю, зайчик. Поэтому и принесла. Мне ночью так грустно было... А теперь ты пришёл — и опять тепло.
Петя поднял голову:
— А почему не ругалась?
— А зачем? — бабушка улыбнулась, а по щеке у неё покатилась слеза. — Ты же сам всё понял. Стыд — он и так уже тебя наказал. Так что ешь клубнику, а не слёзы.
И обняла его. Петя прижался. И вдруг в груди стало тепло-тепло. Как будто солнце туда заглянуло.
И они вместе пили чай с клубникой.
